Солнца все нет и поэтому Даниель вместо меня снимает backstage Гальяно. А я прыгаю по мостам сумрачного Парижа, пробегаю под стенами Лувра, ныряю в прозрачные пирамиды и вызываю солнце. Пока у нас тут вечное -2

Маршруты 2009:

Москва-Алматы-Москва-Одесса-Москва-Алматы-13 разъезд-Алматы-Париж-Корсика-Париж-Гасконь-Париж-Алматы


что было что есть что будет

самое правильное, что я сделала в 2008 без пятнадцати десять - это пришла на новогоднюю вечеринку к французам, встречающим 2009 и встретила свой главный новогодний подарок, который проследовал за мной по всем этим маршрутам, кроме разве что Одессы и 13 разъезда.
Спасибо дорогой где-то ТАМ за создание этого мужчины, нашей встречи а-ля Эльдар Рязанов и 2009 года.

Что еще. Я закончила ВГИК, поступила зачем-то в парижскую киношколу и по прежнему не знаю, что делать с жизнью.

но здесь красиво у вас. я еще поживу

Когда лысый охранник предложил нам дать интервью, мы не стали отказываться. К тому же президент Доминиканской Республики опаздывал и в ожидании его мы решили поснимать ожидание. Пусть даже и в виде охранника.
Фред представил меня, как Анну - девушку из России.
- Мы не так давно оттуда, - сказал охранник и добавил коронное SPASIBA всех иностранцев.
- Not too bad, - похвалила я его произношение.

И даже не поняла благодушного похохатывания других охранников. Потом зачем-то приятный лысый bodyguard стал произносить загадочные: Голливуд, Стивен Спилберг, я начинал, как режиссер.
И где-то между просьбой Фреда о напутствии юным талантам, мечтающим прорости в Голливуде и ответом:
- Если вы хотите в Голливуд научитесь писать сценарии, - до меня дошло, что я держу микрофон над блестящей головой Вина Дизеля.

Весь эксайтмент начался потом, когда Вин вышел из кадра, пообещав нам the real party in Dominicana. Арун выключил камеру и написал кому-то "G...I've just interviewed Vin Diesel!!!" Пока я дрожащей рукой заливала в себя горячий мятный липтон к нам подошли первокурсники, которые тоже решили, что это просто человек такой, который выделывается и очень похожа на того парня из "Форсаж". Но если уж президент к нам ехал настоящий, то пришлось поверить в существование настоящего Вин Дизеля в школе Луи Люмьер.
-Где Вин, - первое, что спросил президент, когда приехал и они обнялись и расцеловались в обе щеки.

Президент говорил тихо и бегал быстро. По коридорам трех этажей мы гонялись за ним вместе с добрым десятком охраны, в этот раз настоящей, и полсотней представителей администрации, студентов и журналистов. Снимать приходилось, пятясь. Это блядь как идти с закрытыми глазами по мосту. Пятясь это какое-то поступательное слово, а мы бежали задом наперед, потому что президент и окружавшая его свита, перемещались стремительно, как смерч.
Президент посетил студию звукомонтажа, съемочные площадки и в амфитиатре, или по нашему актовом зале, дал мини пресс-конференцию. Он собирается открыть киношколу в Доминикане и с этой целью осматривает лучшие из уже существующих в мире. (мой торжествующий гомерический смех).
Вин Дизель сидел за пресс-столом и улыбался. Он потрясающе держится, очень достойно, как впрочем и положено настоящей звезде и актеру.
И да, он еще смотрит так особенно, что все мои попытки оставить женскую сущность на момент экстремальных съемок, отозвались в моем нутре такой сладкой истомой, что от публичной маструбации меня мог спасти только президент Доминиканской Республики. Что он и сделал, снова пустившись в бега. На сей раз по направлению к выходу.
Мы с Аруном выбежали на улицу и сняли, как мне кажется, потрясающе красивую сцену отъезда семи черных тонированных машин. Фонари, фары, дождь, открывающиеся ворота и выезжающий кортеж. И последняя сцена: стоящие в майках студенты, окруженные туманным светом фонарного столба и машущие рукой.

Ах...прощай загадочная Доминикана, до свиданья Вин.

Один человек страшно любил пельмени. Все остальное он не признавал за еду. Но однажды, съев с три дюжины пельменей с телятиной, человек заболел и слег. Минуты его были сочтены.
Из соседнего селения к нему пришел священник, чтобы исповедовать его. Человек был уже одной ногой в могиле, однако нашел в себе силы покоситься левым глазом на священника, который тут как тут учтиво склонился над ним.
- Что тревожит тебя, сын мой?
- А там! - произнес сиплым голосом ослабший человек....- Там...- повторил он еще слабее, указуя пальцем в закрытое потолком небо...
Все склонились над постелью умирающего, ведь похоже было, что он в первый раз за всю жизнь раскроет тайны своей души и страхи свои.
- Есть ли там...есть ли..., - тут умирающий страшно закашлялся и завращал глазами.
- Бог, сын мой? - уточнил, нетерпеливо перебирая четки священник...
Человек яростно замотал головой, изрыгая с кашлем подобие самых грязных ругательств.
- Ангелы? - проявили проницательность родственники.
Человек замотал головой совсем отрицательно и ругательства стали отчетливей. Наконец, он откашлялся, тело его совсем ослабло и прощальным голосом в котором звучала неслыханная доселе нежность он произнес:
- Есть ли там пельмени?

Гробовое молчание повисло над комнатой, как будто умирающий уже умер. В этой роковой тишине раздался убежденный голос священника:
- Там лишь пища духовная питает души прибывших.
И покачав головой, подтвердил ужасающую догадку умирающего.
И тут случилась невиданное со дней воскрешения Лазаря: умирающий, будто раздираемый силами небес, вдруг вскочил с кровати и помчался на кухню. Целый час собравшиеся наблюдали чудо, при полном отсутствии медицины и пластической хирургии: смертельно больной, стал до противного весел, здоров и счастлив. Лицо его будто очистилось от морщин, пока он закидывал в бурлящую воду не менее сотни пельменей. Кожа его лоснилась жарким девичьим румянцем, пока он, потирая руки, стоял над кастрюлей и помешивал пельмени ложкой.
И вот, наконец, стал он есть. Он ел медленно и вдумчиво, как Сократ. И все смотрели на него с величайшим почтением. Некоторые, однако, глотали слюну, но почтения при этом не теряли.
Когда же последний из пельменей был съеден, человек посмотрел на всех долгим бессмысленным взглядом, многозначительно рыгнул и вышел. Все последовали за ним.
Человек вошел в комнату, лег и спокойно умер.

И тогда собравшиеся поняли и передали тем, кто не понял: что не может душа человеческая отправиться ни в рай, ни в ад, ни посередине - пока предназначение человека на земле не исполнится.

Ах...я такая вся Фанни Александровна.

В плохом разрешении. В этом стыдно признаваться, как в незнании азбуки и неумении плавать или кататься на велосипеде. Но я не знаю, как добавлять фотографии в жж в "полный рост".
Помощь зала?

На языке Корнеля и Расина
Срубаю запросто
И дуб я, и осину

К нам в окно залетела птица
Большая и значительная,
как картограф.
Мы спросили ее:
- Как там на юге?
А птица...
Взлетела
И мы снова
смотрели в небо
Немое
Как кинематограф

Вчера после третьего пива в баре Le Piment обнаружила напротив себя негра по имени Костя. Его мама тоже любила русскую литературу. Костя оказался фотографом и сказал, что видел в своей жизни много Наташ. То есть все русские девушки, встреченные им непременно оказывались Наташами. Я стала приятным исключением. Сегодня зашла на сайт посмотреть Костины фотографии. Дело в том, что он был так черно-бело красив, в такой кепочке цвета вельвета, с таким аккуратно подстриженным газоном бородки, так похож на нью-йоркский джаз, что я сказала:
- У тебя должны быть хорошие фотографии.
Но это сказала не я, а алкоголь. Тем не менее, тем не менее. Вот кое что глазами парижского мальчика








Он любит Стивена Кляйна и Питера Линберга, а я сказала, что люблю Вилену. Так и сказала. Потому что не будь Вилены, не знала бы я ни Стивена Кляйна, ни Питера Линберга.

Она любила шепот и снег,
Рельсы и шум вокзала.
Она любила слова,
Особенно те, которые не сказала.

Она любила осенний лес
И дым над баржей.
Она любила родных людей.
Особенно тех, кто не
становился старше

Она любила тепло домов,
Истории первых встречных,
Особенно те, что про любовь,
Длящуюся бесконечно.

Она любила сидеть одна,
Смотреть как вечер
Закутывает черным сном
Прохожих плечи.

Она любила игрушек звон
с пушистой елки
и корни книжек: одна к одной
На книжной полке.

И снег и вечер и Рождество
кружились рядом.
Она любила...
А снег все шел
нестройным рядом.

Сегодня в метро плакала девушка. Уже ночь, я пьяная от вина и дня с декабристкой Ниной захожу в вагон и вижу арабку, обмотанную в шарф. Сажусь и смотрю в окно, уткнувшись в плеер. А арабка развязывает шарф, кудри по плечам и она не арабка никакая, а француженка и она плачет, закрыв лицо шарфом. Я вижу ее рыдающее отражение в окне и свой нахмуренный лоб и думаю, что этот кадр должен быть в кино. Вот так две женщины, одна видит отражение рыдающей другой в окне движущегося поезда и... Ужасаюсь своему злодейству. Ведь мне не жалко девушку, я сразу на нее смотрю, как кино. Моя станция.
Наверное от любви думаю я и хочется ей по-русски "не плачь". Выхожу. Вспоминаю, что в сумке шоколадка украинская подаренная армянином и поезд уехал, а я пошла на выход. Шоколадку подарить не успела

Да! Я люблю себя

День открытий. Шла-шла и нашла магазин русской словесности. Там Цветаева кричит с полок, там Платонов чевенгурит, там Пушкин пишет письма, а Мандельштам оды. Какие они прекрасные поэты. Как невозможно и неправильно читать их в интернете, это против природы. Шла к метро и вспоминала Мандельштама:


Я вернулся в мой город, знакомый до слез,
До прожилок, до детских припухлых желез.

Ты вернулся сюда, так глотай же скорей
Рыбий жир ленинградских речных фонарей,

Узнавай же скорее декабрьский денек,
Где к зловещему дегтю подмешан желток.

Петербург! я еще не хочу умирать!
У тебя телефонов моих номера.

Петербург! У меня еще есть адреса,
По которым найду мертвецов голоса.

Я на лестнице черной живу, и в висок
Ударяет мне вырванный с мясом звонок,

И всю ночь напролет жду гостей дорогих,
Шевеля кандалами цепочек дверных.

Все эти дни что-то происходит. Смотрю передачи про поэтов, читаю их. Вера Павлова, Ника Турбина. Хочется всех их обнять и утешить. Чтобы не обидел никто. когда думаю так, забываю, что почти всегда асоциальна и говорю с людьми из под палки и утешитель из меня тот еще. Саму бы кто утешил. Но не про это.

Шла шла и нашла магазин и там работают русские. Выбрала дневники Пушкина и переписку его с друзьями. За это мне выдали карточку почетного посетителя и теперь я пойду на спектакль Льва Додина не за 25, а за 15 евро. !!

На этой улице книжной еще повсюду фотоаппараты и аксессуары к фотоаппаратам, так что появится у моего сломанного Nikon FM 10 скоро коробочка, а объектив живой, его я сломать не успела.

Потом была вечеринка у Сары, девочки из Новой Зелнадии. Я пила то вино, которое принесла и поняла, что нельзя на таком экономить) Такое вино можно пить только очень пьяной. Я поговорила с девушкой из Стокгольма о Карлсоне, рекламе (она бывший арт-директор) и ее бойфренде с которым она живет семь лет, а теперь у них разлука на два года, с редкими свиданиями и переписками, как в тюрьме или на войне, потому что она учится в Париже, а у него свой бизнес в Стокгольме.

Когда слова мои закончились, взяла своего Пушкина и шерсть для вязания шарфа и ушла и ушла и ушла. Потому что поздно. Потому что наговорилась и на английском и французском, потому что когда вижу русских тут становлюсь предельно вежливой, будто боюсь растерять их. Этих людей.

Когда ты смотришь на людей в кафе, на людей в поезде, на людей на улице с их дурацкими фотоаппаратами, ты же не думаешь, что они что-то могут там. Кажется, они просто люди, ничего особенного.
Вот едет Роден в метро и никого не замечает, он думает про Камий Клодель и жену, и по обеим скучает.
Вот юный Рембо напивается в баре в окруженьи блядей и прочих невнятных людей.
А вот уставший Виктор Гюго сидит на скамейке близ Нотр-Дама, рядом кричит благим матом, какая-то пьяная дама.
А вот Жорж Санд ищет под стулом стеснительного Шопена. Он ей играет в комнате по ночам, а она рыдает, как будто он первый.
А вот Бальзак разрезает кусок свинины, стейк не дается никак и он корчит скверную мину.
Вот Поль Верлен с кровью из носу идет и смеется, а вон там в чистом поле Ван Гог рисует подсолнухи. Дует сильный мистраль, но он не сдается.
Какие обычные люди все эти Сезанны и Писсаро, у каждого по мансарде и по натурщице с телом Мэрлин Монро.
Какой он скучный в общем-то и неотличимый этот Дега, был бы женат, носил хотя бы рога, а так... только трость, балерины и серый не стиранный фрак.
Какая обычная женщина Франсуаза Саган, когда она пьет свой кофе, любит или вступает в брак.
Обычные люди едут в метро и ходят по улице, обычные люди сидят на лавочках и целуются. Обычный кофе пьют, обычное же вино, обычно так одеваются, хоть и не живы давно.

В Париже белые ночи. Что это толком значит не знаю, но за окном то и дело проезжают пожарные и скорые. Еще видела малолетних гимнасток на станции Chatelet, а в музее Помпиду, где меня задушила жаба отдать 9 евро за современное искусство объявили, что по поводу белых ночей в музей вход будет бесплатно с 8 вечера до 1 ночи. Но в это время я буду спать. Будем надеяться, что мне не приснятся ни гимнастки, ни современное искусство.

Наконец воскресенье. В загородном доме, с загородным чаем, белыми шкафами и цветами в саду. Вчера я перестала быть мальчиком и снова одела платье. До этого всю съемочную неделю я носила бесцветные штаны, бесцветную толстовку и с бесцветным лицом таскала осветительные приборы, аппаратуру, отражатели, фильтры, камеру, объективы, рельсы, лестницы. Выглядела я с каждым днем все хуже, пока не превратилась в мышь.

Я была машинистом, толкающим телегу с камерой по рельсам, то очень медленно и бесшумно, то быстро и со свистом. Осветителем, который выставляет прожекторы с фильтрами туда куда скажут. Оператором и наконец 1-м ассистентом.
Первым ассистентом быть сложнее и интереснее всего. Это он собирает камеру, заряжает пленку и выставляет фокус по ходу съемок. Пока оператор снимает, первый ассистент меняет фокус и это надо делать очень четко, ровно в установленный момент или десяток моментов, когда актер поднимает руку или когда актер начинает говорить, а потом резко поворачивается и мы видим часы с красным циферблатом. Все шло хорошо до тех пор пока пленка не кончилась и нужно было перезарядить: вытащить отснятую бобину с пленкой и положить в коробочку и поставить новую в абсолютной темноте. И тут я значит вытаскиваю и понимаю что что-то не так и смотрю на Филлипа, который рядом, чтобы мне помочь, если что не так, а он в это время говорит по телефону, а я уже смотрю на него так, что понятно, что что-то сильно не так. Он прекращает разговор и с улыбкой так спрашивает:
- Ну что там у тебя случилось, пленка вся скрутилась и выползла из рук?
Это он пошутил.
- Да, - говорю.
Это я не пошутила.
Очень осторожно мы вытащили мои руки из черного-черного мешочка и так же осторожно, чтобы не засветить пленку мы впустили туда руки Филлипа и он вручную скручивал пленку обратно. Самое страшное что могло случиться, что пленка размагнитится или засветится. Что конечно большая потеря для фильма, который после монтажа будет длиться от силы 8 минут.
Вечером я рыдала на плече Этьена и сказала, что меня надо отправить обратно в Казахстан к Борату, что я такой лось, что я все испортила, что кино - это прекрасно и кино не терпит лосей. Что жизнь мне не мила, после чего мы пошли и купили мне очередные штаны перед закрытием магазина, а потом пили пиво с его другом лингвистом из Австрии, который занимается исследованием в расставлении акцентов. Ну типа нашего Казнить, нельзя помиловать. И танцевали в баре лишенном кондиционеров и опять пили пиво, а утром был последний съемочный день и все что я знаю на данный момент, что мои внутренние радары наконец-то мне говорят:
- Ты тут на своем месте. Вот весь этот шум, духота, бордель, беспорядок, когда гримерша вползает в последний момент со своей кисточкой и когда все замирает, когда кричат мотор. и все дышат иначе. все вместе.

Вчера была осветителем. трезвым
сегодня снимала. обрезала актерам головы, дрожала иногда рукой, даже нет, агрессивно иногда дергала ручку, с непривычки. но окончательно все выяснится, когда пленку проявят и вот тогда мы услышим либо мат, либо ангельские хоры.
Я устаю также, как 16 мужчин моей команды. Я таскаю все те же тяжеленные штуки, что они. Сначала утром мы разгружаем машину на месте, потом загружаем всю аппаратуру свою и звукорежиссерскую обратно. обессилев вконец, уходя, я говорю французским мальчикам:
- Пока.
Забывая что надо бы сказать salut или adieu или chao.
Они смеются и отвечают:
- Trozkij, vodka, Polyakov!

Сегодня учила их русскому. Теперь они говорят друг другу:
- Ты придурок.
- Ты молодец.
- Красавчик.
- Злой.
- Я оператор.
Не знаю, что нас сблизило, трудности перевода или совместное перетягивание 40-киллограмовых тяжестей, но когда уходила, чувствовала к ним такую безмерную нежность, такие они хорошие все.
А днем не удержалась и сказала Флорану Тите, которого все называю Титс:
- Титс, у меня для тебя поцелуй.
- А для меня? - поцеловала и Франсуа.
Если бы не Титс, вот я бы не сняла ни один кадр сегодня, он был 1-м ассистентом, но очень внимательным 1-м ассистентом. Он вот прямо знал, что я первый день снимаю и что боюсь запороть, и что вероятно запорю, но что бы уже не совсем, он рядом.

Завтра снимаем в интерьере, в другой известной киношколе Femis называется. Мы арендуем у них радио-студию. Я снова осветитель.

Вот и лето прошло,
Словно и не бывало.
На пригреве тепло.
Только этого мало.

Всё, что сбыться могло,
Мне, как лист пятипалый,
Прямо в руки легло.
Только этого мало.

Понапрасну ни зло,
Ни добро не пропало,
Всё горело светло.
Только этого мало.

Жизнь брала под крыло,
Берегла и спасала.
Мне и вправду везло.
Только этого мало.

Листьев не обожгло,
Веток не обломало...
День промыт, как стекло.
Только этого мало.